Девочка, которая придумывала свой мир

Потому что теперь, спустя столько лет, мне гораздо интереснее другое: а что бы я вообще делала с голубем, если бы мой план действительно сработал и тазик его накрыл? Не знаю. Скорее всего, я об этом даже не думала. Главным было придумать. Соорудить. Устроиться у окна. Наблюдать. Ждать. В детстве мне вообще удивительно легко удавалось превращать обычные вещи в совершенно другой мир. Подруг у меня почти не было, и большую часть времени я играла одна. Но я не помню, чтобы мне было скучно. Компания мне, в сущности, была не нужна, я умела создавать её сама. Во дворе росли кусты роз. Двенадцать, а может быть, и больше. Для кого-то это были просто розы. Для меня целая жизнь. Иногда они становились моими пациентами.

Я ходила от одного куста к другому, осматривала их, лечила, делала им воображаемые уколы. Потом игра менялась, и я становилась почтальоном. Тогда начинался новый обход: я приносила розам почту, переходя от одного куста к другому, словно между домами. Мне не казалось странным разговаривать с ними. Мне вообще не требовалось, чтобы кто-нибудь ещё видел то, что видела я. Стоило мне что-нибудь представить, и оно становилось настоящим. Даже обычный пол в нашем зале мог превратиться в каток. Я надевала шерстяные носки, а сверху натягивала капроновые чулки. Ноги начинали скользить по полу, и эта нехитрая конструкция заменяла мне коньки. В зале был небольшой свободный участок. Но я не видела нескольких метров пола. Я видела лёд.

Я

разгонялась, насколько позволяла комната, скользила, поворачивалась, придумывала движения. И в этот момент уже не была маленькой девочкой, катающейся по дому в носках. Я была фигуристкой. Нет, чемпионкой мира. Где-то вокруг существовали огромные трибуны. Зрители следили за каждым моим движением. Судьи выставляли оценки. Играла музыка. Горели прожекторы. Хотя на самом деле была только комната, гладкий пол и я. Но какая разница, если всё остальное я видела? Наверное, поэтому одиночество в детстве ощущалось иначе. Когда рядом не было человека, с которым можно было поговорить, я находила другого собеседника. Иногда ими становились звёзды. Я рассказывала им свои детские печали и радости, всё, что было важно именно в тот день.

Не знаю, ждала ли я от них ответа. Наверное, нет. Мне было достаточно знать, что они там, высоко надо мной. Я смотрела в небо и была уверена, что меня слышат. В моём детстве удивительным образом соседствовали две совершенно разные жизни. Одна была выдуманной, почти сказочной. А другая очень земной. Например, утренний холод, когда маленькой девочкой я просыпалась в холодной комнате, которая за ночь остывала. Первым делом я бежала к печке. Нужно было очистить её от шлака и подготовить к приходу мамы со школы, чтобы потом она могла её затопить. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне особенно ясно становится, какой маленькой я тогда была. Но в то время мне это не казалось чем-то особенным. Нужно очистить печку, значит, я очищу.

Нужно подготовить её к маминому приходу, значит, подготовлю. Так же естественно в моей жизни существовал и другой ежедневный ритуал. Тазик, тряпка, вода. Каждый день я брала их и начинала наводить чистоту в доме, ежедневно моя и натирая полы. Это не воспринималось мной как достижение или тяжёлая обязанность. Это был просто мой порядок жизни. Возможно, именно тогда во мне впервые появилось спокойствие от того, что вокруг всё находится на своих местах. И была ещё одна совершенно настоящая ответственность. У меня было три птичьих отряда: индюки, утки и куры. Примерно по тридцать птиц в каждом. Здесь я была уже не врачом и не чемпионкой мира. Я была директором птицефабрики. Я ухаживала за ними с тех пор, как они были совсем маленькими.

Кормила по часам, следила за ними. В рацион шли трава, комбикорм, всё как положено. Так продолжалось до осени, пока мои маленькие подопечные не превращались во взрослых птиц. Сейчас я думаю: девяносто птиц это ведь немало даже для взрослого человека. А тогда я не рассуждала об ответственности. Я просто знала, что их нужно покормить. Значит, я пойду и покормлю. Особенные отношения у меня сложились с индюками. Когда они вырастали, я обнаружила, что могу с ними разговаривать. Я кричала им что-нибудь, а они отвечали. Я снова кричала, и вся огромная индюшачья компания отзывалась. Получался совершенно бессмысленный, но невероятно смешной разговор. Я им что-то говорила, и тридцать индюков дружно мне поддакивали.

Пожалуй, такой благодарной аудитории у меня с тех пор больше никогда не было. Хотя далеко не со всеми обитателями двора мне удавалось договориться. На заднем дворе жил баран. Злой. Очень злой. Он почему-то всё время старался меня забодать. Стоило мне оказаться поблизости, как нужно было быть начеку. Никакие дипломатические отношения между нами так и не сложились. Он явно не признавал моего авторитета и совершенно не интересовался тем, что перед ним директор птицефабрики и чемпионка мира по фигурному катанию. В моём детском государстве он был единственным убеждённым оппозиционером.

Есть ещё одна картинка. Зима. Мне шесть или семь лет. Я учусь в первом классе. У меня белая шубка, белая меховая шапка и белые сапоги. Я иду в школу, а люди смотрят на меня и улыбаются. Тогда я не понимала почему. Теперь думаю: наверное, я действительно была очень милым ребёнком. Маленькая девочка, вся в белом, серьёзно идущая куда-то по своим чрезвычайно важным первоклассным делам. Но однажды эта красивая зимняя картинка закончилась совсем не красиво. Было очень холодно, и по дороге в школу у меня сильно замерзли руки. Я всё-таки дошла до своей классной комнаты. А потом уже не выдержала и расплакалась перед Ниной Васильевной, моей первой учительницей. Она сняла с меня перчатки и положила их на батарею. Удивительно устроена память.

Я не помню, какой урок был в тот день. Не помню, что говорила мне Нина Васильевна. Но помню батарею. И свои ручки и перчатки, лежащие на ней. И Нину Васильевну рядом. Наверное, детство вообще остаётся внутри нас именно так, не последовательной историей от одного года к другому, а отдельными кадрами. И только спустя много лет начинаешь видеть, что между этими кадрами всё-таки была связь. Та маленькая девочка очень рано научилась не ждать, пока кто-нибудь придёт и сделает её жизнь интересной. Если ей не хватало общения, она находила его в розах, птицах, звёздах и собственных фантазиях. А когда приходило время возвращаться в реальность, она просто делала то, что было нужно. В этом, наверное, и было самое важное.

Она умела уходить в придуманный мир, но никогда не убегала от настоящего. В её голове существовали огромные ледовые арены, но ноги стояли на обычном домашнем полу. Она могла разговаривать со звёздами, но утром вставала в холодной комнате и шла чистить печку. Я просто жила. Брала то, что было рядом, и превращала это в то, что мне хотелось увидеть. И делала то, что нужно было сделать, не задумываясь, трудно это или легко. Теперь, спустя годы, мне особенно интересно смотреть на эту девочку со стороны. И однажды я поняла, что она никуда не исчезла. Она всё это время жила во мне.

Та самая маленькая девочка, которая умела придумывать себе огромный мир из нескольких метров пола, разговаривать со звёздами и верить в то, что всё вокруг может стать другим, если посмотреть на него иначе. Только теперь рядом с ней появилась я взрослая. Иногда мне кажется, что спустя столько лет мы наконец встретились. Я могу посмотреть на неё уже не издалека, а словно сесть рядом. Не торопить её. Не требовать от неё быть сильной. Не объяснять, что она должна справляться сама. А просто сказать ей: я тебя вижу. Я знаю, как ты старалась. Я знаю, как много ты умела делать совсем маленькими руками.

Я знаю, сколько всего ты придумывала, чтобы твой мир оставался живым. И теперь тебе не нужно всё время справляться одной. Теперь у тебя Я. Наверное, это одна из самых важных встреч в моей жизни. Не с человеком из прошлого, а с собой. С той частью себя, которую когда-то просто некогда было пожалеть, поддержать, обнять. Теперь я могу сделать это сама. И чем старше становлюсь, тем яснее понимаю: некоторые черты человека появляются гораздо раньше, чем он начинает их осознавать. Иногда вся будущая женщина уже живёт внутри маленькой девочки. Просто никто ещё этого не замечает. Да и сама она об этом не знает. Она ещё не знает, куда приведёт её жизнь.

Не знает, сколько раз ей придётся начинать сначала, чего-то добиваться, что-то терять, создавать и перестраивать. А пока она просто живёт в своём маленьком мире. Днём он может быть двором, комнатой или несколькими кустами роз. Вечером превращаться в ледовую арену. А ночью становиться огромным небом, полным звёзд. И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эта девочка научила меня очень многому. Не ждать, когда кто-то создаст для тебя мир. Уметь видеть больше, чем находится перед глазами. И даже когда жизнь требует быть сильной, не терять внутри себя способность мечтать. Теперь я взрослая. И рядом со мной по-прежнему живёт она. Моя маленькая внутренняя девочка. Только теперь ей не нужно одной поддерживать огонь. Теперь мы делаем это вместе.

Но где-то внутри меня навсегда осталась та молодая студентка ААСИ.

Иногда мне кажется, что я могу увидеть её со стороны.

Вот она идёт на площадь вместе с подругами и ещё ничего не знает о том, что произойдёт через несколько часов.

Вот теряет их в толпе.

Вот осторожно идёт в своих скользких сапогах среди бегущих людей.

Вот милиционер выводит её к остановке.

Вот она стоит одна, растерянная, в голубой куртке.

Потом едет не в общежитие, а в микрорайон «Орбита», к Сауле, потому что в тот момент ей, наверное, больше всего нужен родной человек.

А в общежитии её ждут девочки.

Ждут и не знают, вернётся ли она.

Наверное, большая история именно так и входит в человеческую жизнь.

Не предупреждает заранее.

Не спрашивает, готов ли ты.

Поэтому мне хочется рассказать об этом детям и внукам. Не для того, чтобы они запомнили только страшные картины того декабря. И не для того, чтобы я спустя годы пыталась дать оценку каждому событию.

Я хочу, чтобы они знали, что за историческими датами всегда стоят живые люди. Совсем молодые девушки и парни.

Студенты.

Чьи-то дочери и сыновья.

Чьи-то братья и сёстры.

Люди, которые утром выходили из общежития и не знали, смогут ли вечером вернуться обратно.

Я была одной из тех молодых студенток.

16 декабря 1986 года я пришла на площадь и увидела всё своими глазами.

И сколько бы лет ни прошло, декабрь того года останется во мне навсегда.

Вечная память всем, чьи судьбы оборвались или были искалечены тем декабрём.

И пусть память о тех молодых людях остаётся не только в официальной истории Казахстана, но и в наших семьях, в рассказах детям и внукам.

Потому что история страны живёт не только в книгах. Она живёт в памяти людей, которые однажды оказались внутри неё.

Каждое утро выходили в поле, я подружилась с Алией Токмурзиной, вместе мы работали особенно тщательно и скрупулезно, поэтому всегда плелись в самом конце. Издалека нас было прекрасно видно: на Алие была красная шляпа, на мне белая. Местный бригадир, которого мы между собой называли Карашал, присматривал за нами в поле, Увидев, что две шляпы опять плетутся где-то позади, он начинал кричать: «Эй, белый шляпа! Красный шляпа! Ну-ка, давайте, не отставайте!» И белая с красной шляпой послушно двигались дальше. Как то возвращаясь домой мы шли через камыши, как всегда вдвоем, никого рядом не было, вдруг услышали совсем рядом отчетливое хрюканье. Кабан! От страха я упала, а Алия свалилась прямо на меня. Мы лежали вдвоем, почти не дыша, ожидая, что сейчас из камышей выскочит кабан, приготовились к самому худшему варианту. Зажмурились…И тут, о чудо вместо кабана мы услышали веселый смех наших пацанов, так они решили над нами подшутить. Потом конечно было весело.

Еду для нас работяг, готовили наши же девчонки. Накрывали столы, рацион часто состоял из рожек и другой незатейливой кухни, у Алии после работы всегда был отменный аппетит. Стоило нам сесть за стол, как вскоре раздавался ее голос: «Жамбыыл! Добавку!» И так почти каждый день. В конце концов этот Жамбыл решил сделать ей сюрприз. И в один из обедов, когда каждый студент усаживался на свое место, перед Алией на столе уже стоял большой таз, наполненный едой. Все молча начали наблюдать за ней, за ее реакцией ожидая, что она смутится или начнет возмущаться. Но она оказалась не из тех, кого легко поставить в неловкое положение, спокойно посмотрев на чашу, взяла ложку и начала есть. Ни возмущения, ни обиды. Будто именно такую порцию она и заказывала. Мне запомнился этот момент, потому что тогда я почувствовала ее ум и характер, поняв «шутку», не дала никому удовольствия увидеть, что ее задели.

После рабочего дня у нас еще оставалась энергия на развлечения. Вечерам мы собирались и развлекались как могли, помню парня Нурлыкоз, который всегда на гитаре распевал песни, а мы его слушали и подпевали, а еще раз в неделю ездили на танцы в соседний аул, там находились тоже наши студенты, только из другого потока. Танцевали до поздна, а потом автобус вез нас обратно веселых и счастливых домой, на уже ставшими родными наши матрасы.

7.4. Жулдыз

Моя Жулдыз вошла в мою жизнь задолго до того, как я увидела её лицо. Сначала она была тихим стуком под сердцем, едва уловимыми движениями и ожиданием, которое с каждым днём становилось всё реальнее. Даже тогда, ещё не родившись, она словно заявляла о себе: я здесь, я иду.

Когда мы с Кайратом поженились, нашим первым домом стал дом по улице Кирова, почти в самом центре Тараза. Небольшой двор, свой огород, молодая семейная жизнь, в которой всё только начиналось. Именно туда однажды мы должны были войти уже втроём, с нашей новорождённой доченькой.

Во время беременности я наблюдалась в женской консультации на площади у Нины Антоновны, опытного и внимательного врача, которому полностью доверяла. Именно она впервые дала мне услышать через специальную трубку сердцебиение моей будущей дочери. Она же направила меня на иглотерапию к врачу Айсрахунову. Он вставил мне маленькие серебряные иголочки в уши и ноги, и с ними я проходила всю беременность.

Так ещё до рождения вокруг моей девочки уже было столько заботы, ожидания и любви.

13 апреля 1996 года в роддоме на Химпосёлке родилась моя Жулдыз.

Когда мне впервые показали дочь, я вгляделась в её лицо и почувствовала то, чему и спустя годы трудно подобрать слова. Та самая девочка, сердечко которой я совсем недавно слушала, затаив дыхание, теперь лежала передо мной, тёплая, такая родная.

Я не могла отвести от неё глаз и старалась запомнить каждую черточку. Наверное, именно тогда я впервые узнала, что такое настоящее материнское счастье.

В тот день родилась не только Жулдыз. Я тоже стала другой. Я стала мамой.

Пока мы оставались в роддоме, Кайрат готовил наш дом на Кирова к возвращению. Сам сделал небольшой ремонт, побелил стены, навёл порядок, утеплил окна белой ватой. Всё было просто, но в каждой мелочи чувствовалось, как сильно он нас ждал.

Я вернулась домой с дочерью на руках, и нас впервые стало трое.

Начались бессонные ночи, кормления, пелёнки, детский плач и обычные тревоги молодой матери.

Первые сорок дней рядом со мной была Турсункуль апа, моя свекровь. Ей тогда было около пятидесяти лет. Памперсов не было, пелёнки приходилось постоянно стирать и сушить, и она взяла на себя большую часть этих забот. Нянчила малышку, готовила, помогала мне восстановиться после родов.

Почти каждый день Турсункуль апа варила для меня бешбармак и, пока он был горячим, заставляла есть его руками. По старому обычаю давала маленькую рюмочку водки и говорила, что после родов женщине нужно хорошо пропотеть.

Так когда-то учили её, и так она по-своему заботилась обо мне.

Лишь с годами я по-настоящему поняла цену той помощи. За те первые сорок дней я всегда буду ей благодарна.

По нашей традиции имя первому ребёнку дают родители мужа, поэтому право назвать дочь мы с Кайратом сразу передали его родителям.

Вечером Миятбек ата вышел на крыльцо. Один. Поднял голову, посмотрел на ночное небо, на звёзды, и именно тогда ему пришло имя для внучки.

Жулдыз.

По-казахски это значит «звезда».

Мне особенно дорога эта история. Дедушка не перебирал десятки имён, не спорил и ни с кем не советовался. Он просто вышел ночью на крыльцо, посмотрел в небо и вернулся с именем для нашей дочери.

Иногда мне кажется, что он не столько придумал это имя, сколько увидел его там, среди звёзд.

И, может быть, дал ей не только имя, но и характер: звезда не просит, чтобы её осветили. Она светит сама.

С первыми годами Жулдыз у меня навсегда связан запах горячих лепёшек.

Через забор находился наш семейный лепёшечный цех, где работали таджики. Каждое утро кто-нибудь из них приносил мне восемь, иногда десять свежих лепёшек со словами:

«Янга, это вам».

За ними присматривал Кайрат. Иногда после своей работы он неожиданно приезжал в цех в четыре или пять утра и, шутя, пугал работников своим появлением. Бывало, выстраивал их у себя во дворе и пересчитывал, все ли на месте.

А маленькую Жулдыз они ласково называли Ситорой.

По-таджикски это тоже означает «звезда».

Для нас она была Жулдыз, для них Ситора. Два языка, а смысл один.

Я каждый день выносила дочку во двор, чтобы она дышала свежим воздухом и чтобы солнце касалось её лица. Подолгу смотрела на её большие глаза и длинные ресницы. Мне казалось, что красивее ребёнка на свете нет.

И сегодня стоит мне закрыть глаза, как я снова вижу её такой, совсем маленькой, у себя на руках.

В 1999 году родился наш сын Еркебулан.

К тому времени мы уже переехали в квартиру на улице Казыбек би, на пятый этаж, и началась другая глава нашей жизни.

Особенно запомнились зимы. Иногда в квартире было так холодно, что мы всей семьёй спали в зале, в шапках, укутавшись в одеяла. А утром Жулдыз вставала и шла в школу.

Без жалоб, без капризов. Надо, значит надо.

Теперь, когда я вижу её под тёплым дубайским солнцем, иногда думаю, что любовь к теплу зародилась у неё ещё тогда.

До четвёртого класса Жулдыз училась в английской школе имени Крупской. Из того времени мне особенно запомнился Кайрат, сидящий на диване рядом с дочерью.

«Учись, учись, учись. Учёба всегда поможет тебе пробиться в жизни», говорил он ей.

Эти слова он повторял примерно за год до своего ухода.

Тогда они звучали как обычный отцовский совет. Теперь я слышу в них напутствие, которое осталось с дочерью на всю жизнь.

Она услышала его не только ушами, а всем своим существом. И действительно всю жизнь училась: у людей, у жизни, у собственных ошибок.

В 2005 году Кайрата не стало.

В такие годы дети взрослеют раньше срока.

После его ухода я перевела Жулдыз в казахскую школу Керимбай рядом с домом.

Уже тогда проявлялась её бережливость. Я давала ей небольшие деньги на расходы, а она умудрялась откладывать: копеечка к копеечке, зёрнышко к зёрнышку.

Потом наступал мой день рождения или 8 Марта, и появлялся подарок.

«Жулдыз, откуда у тебя всегда деньги?» спрашивала я.

Я шутила, что, наверное, это потому, что родилась она в год Мышки. Ведь мышка собирает понемногу, бережёт, делает запас.

Так и Жулдыз с детства умела сохранить и отложить своё маленькое «зёрнышко». Но особенно меня трогало другое: накопленное она часто тратила не на себя, а на подарок маме.

Она уже тогда умела делать многое из малого.

Из нескольких монеток у неё получалась радость. Из ничего появлялась опора.

Этому не учат в школе. Это либо есть в человеке, либо нет.

После школы Жулдыз поступила в ТарГУ, затем перевелась в ТИГУ.

На третьем и четвёртом курсах она работала официанткой в Алматы и сама зарабатывала деньги. Никто её не заставлял, никто не просил. Она просто не хотела ни от кого зависеть.

Однажды я приехала к ней в Алматы, и доча сняла для меня квартиру, встретила, всё устроила. Мы гуляли по городу, много разговаривали, отдыхали вдвоём.

Именно тогда я особенно ясно почувствовала, как незаметно меняются роли между матерью и дочерью. Когда-то я обо всём заботилась для неё, а теперь уже она заботилась обо мне.

Помню и наш большой ремонт на Казыбек би.

Мы с Жулдыз решили всего за неделю преобразить квартиру. Вдвоём клеили обои, белили потолок, крепили пластиковые потолочные плитки, приводили комнаты в порядок, купили диван. Сауле пришла нам помочь и сделала самое сложное место возле люстры.

Спали мы мало, прямо на паласе, застеленном простынкой. Нужно было успеть к приезду гостей из Шу. Когда всё закончили, Айна тате ходила по комнатам, любовалась результатом и хвалила нас: «Молодцы!»

А мне спустя годы вспоминаются уже не столько обои, потолок или новый диван, сколько мы с Жулдыз, уставшие, невыспавшиеся, но работающие рядом.

Именно из таких обыкновенных дней и складывается особая близость между матерью и дочерью.

Однажды самая обычная история с машиной неожиданно открыла перед нами совсем другой мир.

В ноябре 2005 года я купила Golf, на котором проездила очень долго. Спустя почти 15 лет Жулдыз стала уговаривать меня продать его и взять машину посвежее. Она всегда умела смотреть вперёд там, где я по привычке держалась за прошлое. Golf мы всё-таки продали. Поехали в Алматы на авторынок и купили кроссовер Mazda. Машина была красивой, но вскоре начались серьёзные поломки. Мы вложили в неё много денег и сил, восстановили и продали. После продажи рассчитались с долгами, и ещё остались деньги.

Вот так, из неприятности, из поломанной машины, Жулдыз сумела увидеть возможность.

Впервые появилась возможность поехать за границу.

Мы выбрали Дубай.

Для нас обеих это была первая заграничная поездка.

Я волновалась, а Жулдыз ещё дома так подробно изучила Дубай, что по приезде ориентировалась почти как человек, уже знакомый с городом. Она знала маршруты, транспорт, районы, могла объясниться по-английски.

Рядом с ней я чувствовала себя спокойно.

Свой пятидесятилетний юбилей я встретила в отеле Дубая рядом с дочерью, даже не подозревая, какое место этот город однажды займёт в её судьбе.

Каждый день мы ездили на экскурсии, восхищались красотой и величием города.

Однажды оказались напротив отеля Atlantis.

Жулдыз долго смотрела на него и про себя загадала желание.

Мне она тогда ничего не сказала.

Только много лет спустя, когда у неё уже родилась своя дочь, Жулдыз сказала мне, что в тот момент она загадала мечту жить в Дубае.

Когда я узнала об этом, многое уже успело произойти. И та давняя сцена вдруг приобрела совсем другой смысл.

Оказывается, стоя рядом со мной, моя дочь молча загадывала своё будущее.

Она никогда не любила громко рассказывать о мечтах, не хвасталась ими. Она хранила их внутри и шла к ним тихо, шаг за шагом.

После Дубая Жулдыз поехала работать в Турцию.

Она работала среди местных жителей, почти всё общение было на турецком, и вскоре заговорила свободно. Вернувшись в Тараз, смотрела турецкие передачи, всё понимала, разговаривала с друзьями.

Языки всегда давались ей удивительно легко. Она тонко улавливала интонацию и быстро запоминала слова.

Но дело было не только в способностях.

Ей всегда хотелось понять человека, и язык становился ключом к нему.

Корея появилась в её жизни по другой причине.

Однажды в Таразе с её машиной произошла неприятная ситуация, и на восстановление понадобилась большая сумма. Мне Жулдыз ничего не сказала. Договорилась с нашим родственником Максатом, чтобы он забрал машину, а сама уехала в Корею заработать деньги на её восстановление.

Я узнала обо всём, когда это уже было позади. Конечно, мне было тяжело оттого, что она не поделилась со мной своей тревогой. Но я понимала: она просто не хотела меня беспокоить.

Так проявлялся её характер. Столкнувшись с трудностью, Жулдыз прежде всего искала выход. Не жаловалась, не ждала, что кто-то придёт и всё решит. Решала сама.

А мне, как маме, оставалось делать то, что я могла для неё всегда: поддерживать и отпускать.

Наверное, одна из самых трудных вещей для матери, не удерживать ребёнка возле себя только потому, что так спокойнее тебе самой. Жулдыз уезжала в другие города, потом в другие страны, начинала что-то новое, и, конечно, материнское сердце каждый раз тревожилось.

Но я старалась не становиться преградой на её пути. Я отпускала её.

Иногда это и было моей главной поддержкой: дать ей возможность идти своей дорогой, верить в неё и просто молиться, чтобы, где бы она ни была, с ней всё было хорошо. Чтобы ей встречались хорошие люди, чтобы Всевышний берёг её и возвращал домой здоровой и невредимой. И она всегда знала: у неё есть мама, к которой можно всегда вернуться.

После Турции и Кореи Жулдыз некоторое время снова жила в Таразе и работала в салоне красоты Queen. Тогда это казалось просто очередной работой, но именно там она получила опыт в сфере красоты, который позже ей пригодился.

А мечта о Дубае никуда не исчезла.

Примерно за полгода до пандемии Жулдыз уехала туда жить. Когда началась пандемия, она находилась в Таразе, но позже снова вернулась в Дубай.

В тот самый город, где когда-то молча загадала своё желание.

Со временем он действительно стал её домом.

Здесь Жулдыз создала семью.

Вместе с мужем они купили собственную квартиру в ипотеку. Здесь родилась их дочь Селин.

О её супруге, его семье и корнях я хочу рассказать отдельно, потому что мне важно, чтобы Селин знала историю обеих своих семей.

Сегодня Жулдыз работает в сфере красоты, занимается бровями, принимает клиентов и выезжает на home service вместе с Marsal.

У неё свой дом, семья, дочь, любимое дело, планы на будущее.

Она крепко стоит на земле, как человек, который многого добился своим трудом.

В ней есть стержень, который не согнули ни потери, ни чужие страны, ни трудные дороги. Она никогда не ждала, что жизнь подарит ей что-то готовое. С детства умела копить по зёрнышку. Потом научилась чинить сломанное, осваивать чужие языки, начинать заново в других странах, строить свою жизнь с нуля.

Она привыкла опираться на себя, на свои знания, на свои руки.

И это знание в ней глубже любых дипломов: знание того, как жить, как не сломаться и как из малого создать своё.

А я иногда смотрю на неё, взрослую, и вдруг вижу ту девочку из роддома на Химпосёлке, лицо которой впервые увидела 13 апреля 1996 года.

У материнской памяти свои законы.

Годы проходят, дети взрослеют, становятся самостоятельными, создают свои семьи, а внутри матери два их образа продолжают жить рядом: взрослый человек, которого видишь сегодня, и маленький ребёнок, которого когда-то впервые взяла на руки.

В день рождения Жулдыз я ничего не знала о том, какие страны появятся в её жизни, где она будет жить и какую дорогу выберет.

Я просто смотрела на свою дочь и была счастлива. Можно быть рядом, любить, поддерживать, отпускать, молиться за него и однажды увидеть, как человек, которого ты носила под сердцем, сам строит свою жизнь.

А когда я думаю о Жулдыз, память всё равно возвращает меня к самому началу, к тихому сердечку, которое когда-то слушала через трубку Нины Антоновны.

С него для меня началась её история.

Моя Жулдыз.

Моя звёздочка.

Родовая линия нашей семьи зафиксирована в книге Тамаша Расилова «Шымыр атаның Күнту ұрпақтары» (2001). На странице 87, в ветви рода Күнту, указана линия Миятбек → Қайрат → Еркебулан. Особенно дорога мне эта книга ещё и потому, что когдато этот экземпляр был подарен мне замечательным человеком, бывшим руководителем финансового контроля по Жамбылской области Шуйкебаевым Кендыбаем, который тоже принадлежал к роду Шымыр, светлая ему память.

Так имя Еркебулана стало частью уже изданной родовой шежіре.